Слышал я от старых людей, да и сам по телевизору видел, будто живет в глухой тайге дед Гидрофомич - опытнейший охотник и человек загадочной судьбы. И подумалось мне однажды, что не мешало бы напомнить человечеству о Гидрофомиче, да и самому Гидрофомичу - о существовании людей. Для этого я примерил маску простоты и непосредственности, вычитал из "Записок охотника" несколько занятных баек, чтобы подкупить ими деда, и отправился на поиски своего журналистского счастья.

Вышел, значит, я из поезда на ближайшей к деду станции, а дальше пошел пешком. Долго шел по лесу - не месяц и не два - и не торопился, ждал, пока выветрился из меня смрад цивилизации, потому что старик на дух не переносит запах бензина и электричества, а на радиоволны у него, вообще, аллергия. И вот верст за сто от дедова лежбища замечаю я ржавый барсучий капкан, самим Гидрофомичем, несомненно, поставленный. Выпускаю я из этого капкана успевшего в нем состариться барсука и засовываю на освободившееся место свою ногу. В этом состояла моя хитрость: рано или поздно дед будет обходить свои владения и заметит оступившегося путника; сжалится тогда его сердце, и поведет он меня к себе в избу, чтобы залечить кровоточащую рану.

Так и случилось. Не прошло и года, за время которого местные звери научились обходить зловещий капкан - то есть оголодавшего меня - десятой дорогой, как внезапно из-за куста выскочил какой-то дед, схватил меня за шкирку и хотел уже было добить топором, как вдруг заметил незвериный ужас на моем лице и отпустил меня. Этим дедом и был Гидрофомич.

Гидрофомич оказался чересчур моложавым для своих лет мужичком с румяными щечками. И только вокруг его глаз прослеживалась печаль прожитых лет.

По дороге к его обители я вскочил еще в четыре капкана - нарочно, чтоб времени для разгадки тайны Гидрофомича у меня больше появилось.

- Почему вас называют Гидрофомичем? - спросил я сразу, как мы вошли в избу.

- Фомич - это, хвост моржовый (тут я сообщаю, что названия некоторых частей тела в рассказе Гидрофомича мне по понятным причинам пришлось немного изменить), имя мое, а гидра... - говорит, - потому, что, печень в подтяжках, тело у меня так устроено: отрежешь от него кусок, а ему хоть бы шрам - опять отрастает. Ты спросишь - почему? Один гость, щека его родила, подсобил.

Тут, значит, Фомич на минутку прерывает начавшийся монолог, растапливает печку, ставит в нее котел с водой и продолжает:

- Спас я однажды от верной, хлеб бы ее побрал, смерти одного профессора. Он из самого Петрограда в эти ежовые места за какими-то, на нос кому нужными, травами пожаловал. Они ему, фикусу собачьему, нужны были для опытов. Траву свою, старый сельдерей, нашел, а сам взял, да и заблудился.

Вода в котле закипает, Фомич достает огромный нож-тесак и ловко срезает им со своего плеча кусок мяса, но не задев при этом костей. Вертит его в руках, любуется на чистую работу и бросает в котел вариться.

Я оторопел от увиденного.

Тут Фомич снимает со стены топорик, кладет руку на огромный пень и как рубанет по ней изо всей силы. Отсеченная конечность летит вслед за плечом в котел.

- Левая. Я её, ружьё-моё, больше уважаю, чем правую. В правой, ну ее набок, у меня постоянно отложение солей. А кожа ведь там жесткая - во время варки соли с нее с гулькин крюк просачивается, отсюда и пересол в мясце...

"Дед, хоть ты и гидра, - думается мне в этот момент, - но зачем же вместе с ногтями бросать?" - вслух же ничего не говорю.

- Вывел я, значит, профессора, который уже по горло в собственной слюне был, из топи, накормил его, студнееда, а он мне и говорит: "За мое спасение я тебя отблагодарить хочу - тело вечное тебе дам". Как в сказке, значит, мозги мне гладит. Угостил он меня стряпней-болтовней всякой, из его трав приготовленной. И вдруг такая болтанка меня пробрала, что я чуть пыльцой не накрылся. О! Супчике-то как играет!..

Фомич запускает ложку в бульон и пробует его на вкус.

- Кажись, маленько перхоти не хватает, - и, поняв это, начинает трясти гривой своей над котлом. Потом деревянными щипцами вылавливает попавшие туда волосинки и продолжает рассказ:

- И сказал мне этот, пяткой деланный, профессор, что никакая холера моему телу теперь не страшна, хоть пополам меня разрежь - на месте раны сразу же новая, молодая плоть вырастет. А у меня в ту пору уже песок из жабр сыпался, поэтому такая новость мне понравилась. Я тут же сам себя в клочья топором изрубил и за минуту, как из пшена - конфетка, омолодился. "Но только, - сказал мне после этой сечки ученый нос кошачий, - нельзя тебе больше животного мяса есть", а то, как его, рвать, отторжение тканей получится. Да на дуду попу гармонь! Что ж ты раньше, жаровня с ручками, молчала?..

Фомич опять проводит тесаком, на сей раз - по лицу, и отрезает у себя обе щеки. Рыбьим ножом он умело очищает их от бородавок и юношеских угрей и отправляет в компанию к плечу и левой руке. За какую-то секунду две розовые щечки отрастают опять по бокам носа, причем с прыщами на прежних местах.

Деликатес... А я ж без мяса, спасена честь, не могу.

Ну ученый, ну спина засаленна, подкузьмил! Приходится с тех пор вместо животины себя самого есть - а ведь мое мясо хуже бурундучатины. Но прежних привычек, глаз их знает почему, не оставил - капканы ставлю, да только пойманных зверушек сразу же отпускаю. Не в горло ж им смотреть. Если зверек с голоду помирает, так я (только ладонь смешить!) даже иногда даю от себя откусить.

Вот так мы со зверушками людоедами стали, ну и лоб с нами! А вот на лешего профессора я жутко обиделся - опять в болото мылозвона загнал, ну не жилы же ему лизать после его фокусов!

К этому моменту рассказа и супчик подоспел. Зря дед на себя пенял - мясо у него очень даже ничего, хоть и с ногтями.

А после обеда Фомич наконец помог мне освободиться от четырех впившихся в меня капканов и обработал раны. Сразу обратно он меня не пустил, а оставил у себя долечиться.

И за это время я успел еще много раз выслушать историю Гидрофомича, аж наизусть ее выучил, а хозяин меня все не отпускал и не отпускал. Не отпустил, терзать его в висок, и через месяц, и через год...

И только через 20 лет заточения мне удалось-таки отравить Гидрофомича - я подсунул ему дикую свинину, и, пока он бился в конвульсиях, сделал ноги.

Но мой редактор, старый вертун, без особого энтузиазма прочитал мой рассказ.

- Туфта все это, - говорит. - Знаю я Гидрофомича - брехун он и вор. А приставку такую - гидро - он получил за то, что воду мутить любит.

- Но я же сам видел...

Ты лучше проверь, все ли вещи у тебя на месте.

Я пошарил по карманам и не обнаружил своей любимой зажигалки на углях, вместо нее была записка "Финансовая пирамида Гидрофомича. Привет из тайги".

- Вот видишь, - восторжествовал редактор, - ты еще молодой, вот старик, воспользовавшись твоей неопытностью, обманул тебя, облапошил как ребенка.

Так я еще раз убедился в том, до чего же порой обманчивой бывает правда.